О клубе "Кому должна литература?"
Наш подростковый клуб не литературный, а литературно-дискуссионный: мы не читаем конкретную книгу, а строим диалог вокруг текстов, объединенных общей темой. На занятиях обсуждаем тексты авторов в разных форматах, самый любимый из которых — "литературные скачки". Также клуб — это возможность для подростков найти друзей и единомышленников, которые любят обсуждать прочитанные книги. Занятия развивают умение обсуждать и анализировать прочитанное, а также получить книжный консалтинг от сверстников.
тексты, созданные участниками клуба в рамках встреч
о любви
Цветочный венок и крыша небоскрёба
В шестом сезоне КДЛ говорил про любовь. А ниже - финальные тексты, созданные участниками в соавторстве.
Цветочный венок и крыша небоскрёба
Боль. Интересное слово, не правда ли? Насколько разной она бывает и сколько способов с ней справиться существует в этом мире. Скрывать, подавить, убежать — лишь малая доля возможностей.
Но сегодня Элли решила не справляться с ней. Она позволила тягостному, горькому, как смола, чувству растекаться в груди, охватывать все мысли. Выйдя на балкон, Элли ощутила под босыми стопами холодный камень. Шаг, второй, и вот уже целый Манхэттена оказался раскрыт, как на ладони. Все куда-то неслись, у каждого была своя боль. Слёзы стали капать по её щекам, падая вниз. Задыхаясь от рыданий, она вцепилась в волосы руками, плача. Шансов нет, и никогда не было. Элли поняла это ещё давно, но сейчас полное осознание этого внезапно умчало на неё, заставляя прогнуться под его весом. Тед, её милый Тед, выбрал не её. И всегда выбирал не её. Знание этого словно заставило её обезуметь. Ледяной октябрьский ветер будто пытался загнать её в тёплый дом, но даже он был не в силах сделать это. «И что дальше?.. Даже ОН. Куда мне теперь идти? Кому я теперь нужна?
А может?... Нет, не может».
В голове будто жили три отдельные личности. Правда. Одна кричала — шагни! Сделай один шаг, оборви всё это… Вторая разрывала покровы души в клочья, рвала и метала, пытаясь доказать себе, всем вокруг, что её боль — центр. Но кто-тое третий спокойно и нежно гладил обоих по голове. Жарко. Слишком жарко.
Вышла с балкона. Хватит с меня! Кола со льдом, залить виски, телефон на беззвучный. Спать. Только спать. К чёрту этого Тэда, к чёрту всё.
Спать. Не хочу. Город съел меня. Я никто. Прохожий. В голове пусто. Есть нечего. Я настолько не хочу спать, что… что… лучше всё-таки… звук открытия балкона. Гордый крик: «Хватит с меня!!!»
Но сегодня Элли решила не справляться с ней. Она позволила тягостному, горькому, как смола, чувству растекаться в груди, охватывать все мысли. Выйдя на балкон, Элли ощутила под босыми стопами холодный камень. Шаг, второй, и вот уже целый Манхэттена оказался раскрыт, как на ладони. Все куда-то неслись, у каждого была своя боль. Слёзы стали капать по её щекам, падая вниз. Задыхаясь от рыданий, она вцепилась в волосы руками, плача. Шансов нет, и никогда не было. Элли поняла это ещё давно, но сейчас полное осознание этого внезапно умчало на неё, заставляя прогнуться под его весом. Тед, её милый Тед, выбрал не её. И всегда выбирал не её. Знание этого словно заставило её обезуметь. Ледяной октябрьский ветер будто пытался загнать её в тёплый дом, но даже он был не в силах сделать это. «И что дальше?.. Даже ОН. Куда мне теперь идти? Кому я теперь нужна?
А может?... Нет, не может».
В голове будто жили три отдельные личности. Правда. Одна кричала — шагни! Сделай один шаг, оборви всё это… Вторая разрывала покровы души в клочья, рвала и метала, пытаясь доказать себе, всем вокруг, что её боль — центр. Но кто-тое третий спокойно и нежно гладил обоих по голове. Жарко. Слишком жарко.
Вышла с балкона. Хватит с меня! Кола со льдом, залить виски, телефон на беззвучный. Спать. Только спать. К чёрту этого Тэда, к чёрту всё.
Спать. Не хочу. Город съел меня. Я никто. Прохожий. В голове пусто. Есть нечего. Я настолько не хочу спать, что… что… лучше всё-таки… звук открытия балкона. Гордый крик: «Хватит с меня!!!»
«Китай-город, переход на Калужско-Рижскую…»
Я обводила взглядом весь восьмой вагон, раз за разом. Спотыкалась глазами о табличку «Китай-город», переход на Калужско-Рижскую линию метро, о лица парней вокруг, о случайно повернувшиеся не твои голубые глаза. Туда-обратно по станции, час пик, людей — тьма тьмущая, не продохнуть. А мне общество не нужно, мне не нужны чужие голубые лица за чужими очками под чужой светлой челкой.
Рука всё тянулась к карману джинсов, к телефону — твой номер всё ещё есть в телеге, пальцы могут напечатать сообщение, спросить: «ты дома? можно на чай?»… Но на чай нельзя, нет чая. Как и тебя с твоими проклятыми голубыми глазами — тоже нет. Жаль.
Рука всё тянулась к карману джинсов, к телефону — твой номер всё ещё есть в телеге, пальцы могут напечатать сообщение, спросить: «ты дома? можно на чай?»… Но на чай нельзя, нет чая. Как и тебя с твоими проклятыми голубыми глазами — тоже нет. Жаль.
не знаю
Красный платок, длинные серёжки, белое платье, чёрные волосы и белая, как снег, кожа. Белоснежка, белоснежка!
Такой она кажется, невинной, прекрасной девушкой если бы не…
- Вот ещё один написал.
- Который? - спрашиваю я, - тот что живёт в Чирминуине, или тот, у которого усы больше бошки?
- Не, не, не, другой который этот…
- Этот…
- Этот!
- Ага…
Мне не жалко её кавалеров, в основном. Они знают, на что идут. Только вот рядом с ними сидит ещё кое-кто. Мужчина, лет тридцати с усами и козлиной бородкой. Юна, которая белоснежка, так и сказала: «Если б не козья бородка…»
Встретил я её одним солнечным днём в парке. Могучий дуб заботливо защищал её прекрасную голову от жаркого солнца. Однако она не была весела: её щёки пылали, глаза намокли, а тушь беспорядочно стекала по скулам.
Тогда я и решился ей помочь. Мне стало невероятно больно от вида, что Юна плачет.
Мы часто стали видеться после, словно стали настоящими друзьями. Каждую встречу я открывал в ней что-то чудесное, вдохновляющее, будто бы в мире больше не существует ничего прекрасней.
Эти мужчины даже не знают, что скрывается за миловидной внешностью. Душа, в которой хочется утонуть, бесконечная любовь, нежность… А все видят в ней лишь красивое личико и пышный бюст. А она ведётся на это… обращая внимание на них. Отдавая часть себя, чтобы в момент всё начать с чистого, но уже не того ровного и белого листа.
Он знал, где он лежит. Прекрасно знал. Давно. Давно он терпел. Ухажёры эти… Букеты, записочки, поцелуи, ахи-охи-вздохи.
Давно.
Встал.
Залез под матрас. Ручка топора приятно легла в ладонь.
Давно.
Время пришло давно.
Размахнулся.
Прощай.
Такой она кажется, невинной, прекрасной девушкой если бы не…
- Вот ещё один написал.
- Который? - спрашиваю я, - тот что живёт в Чирминуине, или тот, у которого усы больше бошки?
- Не, не, не, другой который этот…
- Этот…
- Этот!
- Ага…
Мне не жалко её кавалеров, в основном. Они знают, на что идут. Только вот рядом с ними сидит ещё кое-кто. Мужчина, лет тридцати с усами и козлиной бородкой. Юна, которая белоснежка, так и сказала: «Если б не козья бородка…»
Встретил я её одним солнечным днём в парке. Могучий дуб заботливо защищал её прекрасную голову от жаркого солнца. Однако она не была весела: её щёки пылали, глаза намокли, а тушь беспорядочно стекала по скулам.
Тогда я и решился ей помочь. Мне стало невероятно больно от вида, что Юна плачет.
Мы часто стали видеться после, словно стали настоящими друзьями. Каждую встречу я открывал в ней что-то чудесное, вдохновляющее, будто бы в мире больше не существует ничего прекрасней.
Эти мужчины даже не знают, что скрывается за миловидной внешностью. Душа, в которой хочется утонуть, бесконечная любовь, нежность… А все видят в ней лишь красивое личико и пышный бюст. А она ведётся на это… обращая внимание на них. Отдавая часть себя, чтобы в момент всё начать с чистого, но уже не того ровного и белого листа.
Он знал, где он лежит. Прекрасно знал. Давно. Давно он терпел. Ухажёры эти… Букеты, записочки, поцелуи, ахи-охи-вздохи.
Давно.
Встал.
Залез под матрас. Ручка топора приятно легла в ладонь.
Давно.
Время пришло давно.
Размахнулся.
Прощай.
новогодние
произведения-фантазии на тему "Ёлка через сто лет" (кстати, у Лидии Чарской есть одноименный рассказ)
Аэропорт мос-27 принял нас с распростертыми объятиями: шипение пневматических дверей, гул вентиляций, многоголосый говор на разных языках будто специально говорили, что мы здесь. Торопливо пройдя в центр зала и запрокинув голову наверх, мама произнесла:
- Ох уж эти новогодние праздники. Не протолкнешься, - она с трудом выискивала на огроменном табло о вылетах информацию о нашем.
- Нина,не переживай, - подал голос папа, перехватывая рюкзак, который так и норовил упасть, - улетим, как и планировали
- Так! Вот, наш вылет планируется в терминале D. Это…налево, - и, схватив Максима за руку, мама засеменила в нужную сторону.
После долгих проверок мы наконец вошли в чистую зону. Из огромных стеклянных окон светило лимонное солнце, словно предвещая, что полет пройдет отлично.
- Ну что,г отовы к отпуску? - веселым тоном спросил отец, попивая черный дымящийся кофе из керамической чашечки. - Ничего не забыли?
- Да и нет! - хором ответили мы с Максом, чокаясь баночками спрайта. - Это будет бомба!
Нас отвлекло очередное уведомление о вылете.
- Полетели! - выдохнула мама, поднимаясь из-за стола. - Я до дрожи в коленях хочу на Венеру!
- Ох уж эти новогодние праздники. Не протолкнешься, - она с трудом выискивала на огроменном табло о вылетах информацию о нашем.
- Нина,не переживай, - подал голос папа, перехватывая рюкзак, который так и норовил упасть, - улетим, как и планировали
- Так! Вот, наш вылет планируется в терминале D. Это…налево, - и, схватив Максима за руку, мама засеменила в нужную сторону.
После долгих проверок мы наконец вошли в чистую зону. Из огромных стеклянных окон светило лимонное солнце, словно предвещая, что полет пройдет отлично.
- Ну что,г отовы к отпуску? - веселым тоном спросил отец, попивая черный дымящийся кофе из керамической чашечки. - Ничего не забыли?
- Да и нет! - хором ответили мы с Максом, чокаясь баночками спрайта. - Это будет бомба!
Нас отвлекло очередное уведомление о вылете.
- Полетели! - выдохнула мама, поднимаясь из-за стола. - Я до дрожи в коленях хочу на Венеру!
Марина
революция
Начнется сейчас. Сейчас начнётся. Бабушка взяла рюмку. Бабушка встала. Бабушка взяла в руки бутылку. В бутылке коньяк. Коньяк в рюмке. Коньяк в бабушке... Сейчас начнётся.
— А вот... в наше вот... время!.. Это — это что это вообще?.. - бабушка махнула рукой на ёлку. Мать по своему обыкновению поморщилась на неё:
— Ма, хватит, пожалуйста... Не порти нам праздник хотя бы в этот раз, хорошо?
— Где шарики?... Гирлянды где?.. Светуля, ёлка — это дерево! Ёлка должна быть, чёрт побери, деревом!
Я сидела на диване, обняв большую кружку с кофейным экстрактом руками. Хотелось так и утонуть в ней. Стабильность. Посмотрела на нашу ёлка: ёлка как ёлка, стоит себе на подставке, круглая, как всегда. Такой я её помнила все свои 16 лет жизни.
Уже половина бутылки коньяка в бабушке. По моим подсчётам, где-то через пять минут бабушка должна встать со своего кресла, вальяжно прошаркать в комнату, принести потёртый фотоальбом и начать показывать, КАК ЖЕ должна выглядеть НАСТОЯЩАЯ, чёрт побери, ЁЛКА.
Не круглая, как это недоразумение, не маленькая, как это недоразумение, не блестящая, как это недоразумение, а какими-то странным разлапистым деревом.
И так каждый новый год происходит. Абсолютно. Стабильно.
Когда вся бутылка конька окажется в бабушке, бабушка может начать хотеть свалить нашу ёлку с металлической подставки. Потом может начать хотеть устраивать революцию в ретроспективном порядке. Мать с тётей Леной будут её останавливать от этого. А шару-то нашему что с этого? Он стоит, приколоченный да примагниченный, без чего-либо лишнего, сияет себе огоньками цветными и нормально ему. Играет свои тихие гимны, ловит какие-то сигналы с других планет. А бабушка — тоскует. Жалко иногда её становится. Хотя мне-то — как шару нашему — что с этого? Мне традиции не жаль. Надо двигаться. Кто знает, что там через 110 лет будет: может, людям в конце-концов надоест из года в год ставить какую-то символичную штуку, какую бы форму она там не принимала.
Бабушка допила коньяк.
Сейчас начнётся революция. Держитесь.
— А вот... в наше вот... время!.. Это — это что это вообще?.. - бабушка махнула рукой на ёлку. Мать по своему обыкновению поморщилась на неё:
— Ма, хватит, пожалуйста... Не порти нам праздник хотя бы в этот раз, хорошо?
— Где шарики?... Гирлянды где?.. Светуля, ёлка — это дерево! Ёлка должна быть, чёрт побери, деревом!
Я сидела на диване, обняв большую кружку с кофейным экстрактом руками. Хотелось так и утонуть в ней. Стабильность. Посмотрела на нашу ёлка: ёлка как ёлка, стоит себе на подставке, круглая, как всегда. Такой я её помнила все свои 16 лет жизни.
Уже половина бутылки коньяка в бабушке. По моим подсчётам, где-то через пять минут бабушка должна встать со своего кресла, вальяжно прошаркать в комнату, принести потёртый фотоальбом и начать показывать, КАК ЖЕ должна выглядеть НАСТОЯЩАЯ, чёрт побери, ЁЛКА.
Не круглая, как это недоразумение, не маленькая, как это недоразумение, не блестящая, как это недоразумение, а какими-то странным разлапистым деревом.
И так каждый новый год происходит. Абсолютно. Стабильно.
Когда вся бутылка конька окажется в бабушке, бабушка может начать хотеть свалить нашу ёлку с металлической подставки. Потом может начать хотеть устраивать революцию в ретроспективном порядке. Мать с тётей Леной будут её останавливать от этого. А шару-то нашему что с этого? Он стоит, приколоченный да примагниченный, без чего-либо лишнего, сияет себе огоньками цветными и нормально ему. Играет свои тихие гимны, ловит какие-то сигналы с других планет. А бабушка — тоскует. Жалко иногда её становится. Хотя мне-то — как шару нашему — что с этого? Мне традиции не жаль. Надо двигаться. Кто знает, что там через 110 лет будет: может, людям в конце-концов надоест из года в год ставить какую-то символичную штуку, какую бы форму она там не принимала.
Бабушка допила коньяк.
Сейчас начнётся революция. Держитесь.
Оля
